Главы из романа «Война за океан»

На рейде – корабль. Это долгожданный крейсер «Оливуца». «Слава богу, Иван Николаевич Сущёв прибыл. Гора с плеч моих долой», – думал Невельской, стоя со своими офицерами на берегу и поджидая шлюпку с судна, которая ныряла в волнах, направляясь ко входу в залив Счастья. 

– Что-то уж очень далеко они бросили якорь, – заметил Чихачёв, которому хотелось вглядеться в черты родного корабля. Он трепетал от нетерпения увидеть своего командира и офицеров, с которыми прошёл кругосветное плавание и сдружился, у которых так уютно и приятно на корабле и которые, конечно, не подозревают, как прожил их товарищ эту страшную зиму, что он увидел и открыл… – Так далеко на якорь стали, словно боятся нас, – шутливо заметил он. – Ведь у нас не чума и чёрного флага нет. – В его голосе был оттенок обиды.

Невельской тоже заметил, что корвет стал на якорь уж очень далеко от берега. Где же это рейд  у них? Чего Иван Николаевич опасается? На него не похоже.

Шлюпка вошла в залив. На ней убрали парус и пошли на вёслах.

«Сейчас всё узнаем!» – подумал Николай Матвеевич.

Невельской чуть не побежал под обрыв, когда шлюпка пристала и из неё вышел молодой статный мичман Овсянкин. Он вытянулся и отдал честь.

– Здравствуйте, Алексей Иванович! – раскидывая руки и как бы желая обнять его, воскликнул . – А где же Иван Николаевич?

– Иван Николаевич Сущёв погиб, – строго, официальным тоном отчеканил румяный чернобровый Овсянкин.

– Не может быть… – изумился Невельской, отступая на шаг. – О боже… – Он схватился за голову.

– Право, так, ваше высокородие. Он утонул… Катался на вельботе в Авачинской

губе и перевернулся, – добавил мичман помягче. – Теперь корветом командует лейтенант Иван Фёдорович Лихачёв 1.

«Какой ужасный удар!» – подумал Невельской.

– Мы доставили груз, почту и посылки. Да вот письмо лично вам от Ивана Федоровича.

– А груз?

– Груз четыре тысячи пудов здесь.

«Лихачёв… – подумал Невельской, ломая печать. – Что же он сам не съехал?»

– Да что же стали чуть не у Сахалина? – Невельской стал читать письмо.

Быстро подошли офицеры.

– Овсянкин! Здоров, брат! – воскликнул Николай Матвеевич.

– Чихачёв! – просиял мичман. –Ты ли? Как я рад, Николушка! Ну, цел? А у нас только и разговоров о тебе… Но ты знаешь, – делая скорбный вид, добавил он, – Сущёв утонул…

Чихачёв переменился в лице.

– Где же это он? Ведь плавал отлично. Вот судьба…

Чихачёв на минуту задумался.

Новости были неприятны, но разговор живой и радостный, и Овсянкин держался с Чихачёвым куда проще, чем с Невельским.

Геннадий Иванович кончил читать. По выражению лица его Чихачёв понял, что письмо не содержало приятных известий.

– Комедию они собрались разыгрывать, – проговорил Геннадий Иванович. – Да что вы, мичман, со мной дурака валяете! – вдруг грозно сказал он. – Строите из себя бог знает что. Извольте говорить ясно, что за филькину грамоту прислал мне ваш лейтенант Лихачёв?

– Мне приказано сказать, что к этому письму, – опять принимая официальный вид, отчеканил Овсянкин, со страхом глядя на Невельского, – сказать ничего не имею, ваше высокоблагородие!

 

– Николай Матвеевич! Что же это? Лихачёв пишет, что офицерам и матросам запрещено сходить в Петровском и сноситься с нами. Да что вы, нам войну объявили?

– В самом деле, что это, Алексей Иванович? – спросил Чихачёв.

– Мне приказано сказать, что ничего не имею добавить…

«Видно, сильно настроили тебя против нас, – подумал Невельской. – Такой славнецкий малый, лихой моряк, а смотрит букой. Да, видно, немало извели на нас бумаги за зиму! Ну, малый, я из тебя и из твоего Ивана Фёдоровича попытаюсь этот дух выветрить!»

– Пишет, что прибыл груз в четыре тысячи пудов и что я должен немедля выгрузить его своими силами. И что мне на службу доставлено два офицера. Это всё! Я ждал, что командир русского корвета, прибыв на пост, где люди с нетерпением ждали корабля так долго, съедет сам, и рад был бы ему несказанно. А вместо этого вы привозите краткое письмо, из которого неясно, получу ли я груз. У нас сил нет выгрузить четыре тысячи пудов. Да прислан ли корвет в моё распоряжение или только вы доставили груз?

– Так точно, в ваше распоряжение до первого августа.

«До первого августа, когда сегодня восемнадцатое июля».

– Да что за официальности, господин мичман? Да что вы, мичман, смотрите букой?

Не сметь здесь разыгрывать передо мной парламентёра, вы не во вражеском стане! Говорите всё прямо и откровенно. «Мы в отчаянье! У нас голод! Последняя корова забита!» – хотелось сказать. – Почему вы прибыли с корветом и стали на таком расстоянии, как будто тут вражеская страна и вот-вот вас начнут бомбардировать? Что же вы молчите? И почему Иван Фёдорович сам не съехал? Или он тоже боится утонуть? Так не надо было становиться за пять пушечных выстрелов.

– Он, как командир судна, не обязан…

– Я знаю, что он не обязан… – строго и холодно перебил Невельской. – Но ведь мы ждали… Мы все… Целый год, господа… – Невельской разволновался. – В прошлом году вы так много сделали для нас, это давало надежду!

Чихачёв стоял насупившись, внутренне теряясь, как человек, два приятеля которого ведут разговор к опасной и серьёзной ссоре. Он не понимал причины, почему действительно так ведёт себя командир судна.

– Уверяю вас, Геннадий Иванович, если бы Иван Фёдорович и захотел съехать, то не смог бы… – краснея и сбиваясь с официального тона, ответил Овсянкин.

– Ну что ты говоришь!.. Я думаю, что тут нечего считаться, – с укоризной заговорил Николай Матвеевич, принимая сторону Невельского. – Ведь у нас тяжелейшее положение, голод, болезни, дух у людей падает. Подумай сам. А вы так себя ведёте.

Овсянкин покраснел ещё гуще.

– Именно не мог бы! – твёрдо и решительно заявил он. – По инструкции, которая вручена ему… – Овсянкин снова сбился. – Оставлять судно, находясь здесь, в Петровском зимовье, он… ну… словом, не смеет этого делать.

 

Глаза Невельского удивлённо расширились.

– В инструкции это сказано? Кто же составил такие дурацкие инструкции?

– Губернатор Камчатской области, его превосходительство генерал-майор Завойко.

– Делать ему было нечего! Что же, Завойко мне войну объявил? Боится, что я, как вождь краснокожих, в плен возьму вашего командира? А тот послал вас во вражеский стан для переговоров? Или Завойко боится, что Иван Фёдорович увидит до какой степени нищеты и позора довела Компания и расподлейшая ваша камчатская бюрократия всю нашу экспедицию…

– Я не могу этого передать, ваше высокоблагородие! – пугаясь, отчеканил Овсянкин.

– А что же вы стали на рейде чуть ли не у Сахалина? Тоже инструкция?

– Так точно, ваше высокоблагородие

– Так и это инструкция? Благодарю вас, мичман! Да в уме ли ваш командир, что он эту инструкцию не выбросил за борт или не кинул в лицо генералу!

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Иван Фёдорович приказал, если у вас будут сомнения, то объявить, что корвет по инструкции не должен приближаться к берегу и входить в залив, так как здесь погибли в прошлом году «Охотск» и «Шелихов» и сам корвет однажды уж подвергался опасности…

– Ну что же, раз так, то будем играть в комедию! – сказал Невельской. – Нам нечего тут обмениваться любезностями, прошу вас, мичман, пожалуйте на пост, где мы будем с вами официально разговаривать.

Мичман вытянулся и отдал честь.

Невельской тоже откозырял и, повернувшись, пошагал к строениям. «Затеем переписку! – думал он. – Этого не хватало».

По дороге Овсянкин рассказал, что на судне идёт в Камчатку учёный Дитмар 2 из Петербурга, который тут съедет на берег для исследований. Он хочет познакомиться с новым заселением, пока стоит судно.

Невельской смягчился. «Может быть, живой человек приехал…»

– Попросите его, пожалуйста, съехать. Скажите, что я буду очень рад.

Через час мичман отправился на шлюпке с ответным письмом Невельского к Лихачёву.

В канун отхода «Оливуцы» из Петропавловского порта командира корвета Лихачёва пригласил к себе генерал Завойко и сказал ему:

– Так я приказываю вам к зимовью близко не подходить и на берег людей ни в коем случае не спускать, а то Невельской захватит их в свою экспедицию. Вы не знаете, чтоэто за человек. Он забирает себе все суда. Он «Шелихова» забрал и погубил. Поэтому приказываю вам быть на корабле и ни под каким видом не съезжать к нему на берег.

– Слушаюсь, ваше превосходительство. Но как я объясню это Невельскому?

– А вот слушайте меня дальше, я уж знаю, как вы объясните. Как в прошлом году «Оливуца» чуть не села на мель на баре, то мы про то можем сказать, что она подверглась опасности. Так объясните: раз она подверглась, то подойти я не имею права, а выгрузку на рейде произведём, но силами Петровского зимовья! У них для этого есть гребные суда, баркас Геннадий Иванович у вас отнял в прошлом году.

– Да, он взял у нас баркас с обещанием вернуть.

– Боже мой! Ох, не вовремя затеяли всю эту канитель с Амуром! Амур режет и душит меня, и я не могу здесь служить со всеми этими заботами. Невельской все суда обчистил. Это же настоящий пират! Он забирает товары, где хочет, людей забирает. Изза него я не могу исполнить того, что требует от меня долг службы и моё положение губернатора новой области, которую надо развивать. Так вы потребуйте, Иван Фёдорович, этот баркас обратно, чтобы ему неповадно было пиратствовать в другой раз.

– А если там война?

– Боже мой, с кем там может быть война?

– С гиляками или с маньчжурами. В прошлом году, когда мы были там, гиляки вол-

новались.

– Там, – я вам прямо скажу – нет ничего подобного! А если есть война, то только у капитана с молодой бабой в тёплой избе!

– Ну если…

– Ну уж если, то тогда нет иного от меня приказания, как защищать всеми средствами Петровское зимовье и действовать с его гарнизоном заодно, до последней капли крови исполняя долг свой перед престолом и отечеством. И тогда посылайте команду на берег с ружьями… И подчиняйтесь старшему по чину.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Невельской поймёт, почему я вам дал такой приказ. Я губернатор! Фантазиям верить не могу. Открытый им залив Счастья на самом деле есть залив несчастья, если в нём гибнут все суда и к нему нельзя подойти из-за мелей, как и к самому Невельскому из-за дурного характера, как к уросливому жеребцу. Вот поэтому он не может придраться, когда «Оливуца» станет от берега далеко. И он поймёт, что не сможет захватить её и не может отнять у вас гребные суда, а может только кусать локти. А чтобы он не покушался на ваши гребные средства, заявите, что вы требуете с него тот баркас, который он забрал с «Оливуцы» по доброте Сущёва в прошлом году, а товары пусть он выгружает сам. Но на самом деле не забирайте у него баркас. Да он и не отдаст, это не такой человек. Пусть он увидит, что его повадки знают. Так вот: идите в Аян, берите груз и почту, какие приготовлены для Петровского зимовья Кашеваровым, не вдаваясь в подробности, что это за груз. И берите почту, если готова, оставляя всё это на ответственности Кашеварова, немедля отправляйтесь в Петровское. И можете две недели исполнять приказания Невельского, однако не позже первого августа. Соблюдайте всё, что я вам приказываю. А если из Петровского будет в Аян обратная почта, заберете её и, подойдя на вид Аяна, отправите на шлюпке. И сразу сюда – на Камчатку. Чтобы быть тут пятнадцатого августа. А если Невельской будет придираться, вы скажете, что потому не велено людям съезжать на берег, что есть подозрения, что в экипаже «Оливуцы» пять человек заболели французской болезнью и что мы заботимся о самом же Невельском и его экспедиции, и потому заражённых людей, которые есть под подозрением, не пускаем на берег.А то, если увидит матросов, это такой человек, он их сразу схватит и заберёт к себе в экспедицию, так как матросов ему надо и у него их нет. Завтра вы получите конверт с приказом и с богом отправляйтесь.

Екатерина Ивановна была довольна. Пришли французские журналы, «Отечественные записки», «Северная пчела», «Петербургские ведомости» сразу за полгода и куча писем от родных с разными новостями.

– А вот от графа Гейдена… – сказал муж.

Они вдвоём сидели за столом в большой комнате напротив друг друга.

Ещё в прошлом году Невельской обращался к начальнику инспекторского департамента морского министерства всесильному графу Гейдену, который ведал всеми назначениями, повышениями и наградами. Он писал, что покорнейше просит за брата своей жены Николая Ельчанинова. Тот желал оставить университет и во что бы то ни стало отправиться на Восток, поступить на службу в Амурскую экспедицию. Граф Гейден очень обязателен, он сразу отвечает. Он всегда благоволил к Невельскому. Он исполняет его просьбу, и Ельчанинов на одном из кораблей, отправляющихся вокруг света, будет в ближайшее время на Крайнем Востоке. Затем граф Гейден в нескольких добрых и сердечных выражениях обращается к Невельскому. Он пишет: «Не пора ли вам в Петербург, не надоело ли?»

– Какая радость! Колька будет с нами! Николенька! – в восторге воскликнула Екатерина Ивановна.

– Да, это очень хорошо… Будет у меня друг и товарищ! – Но глаза Невельского так и тянулись к письму. – Меня другое удивляет: как просто в Петербурге представляют всё, что мы тут делаем. Ты не чувствуешь, что граф как бы спрашивает осторожно, не пора ли мне отсюда в Петербург? Бог знает! Не хочу быть излишне подозрительным, но при всей доброте графа и при том, что он брата Колю пришлёт сюда, скажи, помилуй, что же это за письмо! Что за намёки в нём читаются? Как он обращается ко мне, как будто здесь самое распроклятое богом захолустье, из которого каждый мечтает вырваться. Как это обидно! Ведь он тогда не отличает меня от всех приближённых к великому князю. Да понимает ли граф Гейден, при всём его расположении всегдашнем ко мне, зачем я тут и смею ли я исходить из личных соображений, надоело ли мне или не надоело…

Она тоже заметила, что как-то странно выражал граф свою милость к мужу… Неужели столь высокий и умный человек не представляет себе сути дела?

– «Отдохнуть в Петербурге»! Нет, тут не до отдыха… Кажется, плохой признак такие советы!

Невельской знал: Гейден свой человек с Врангелями и с Компанией. А, казалось бы, сочувствовал… И так понимал всё, что желает великий князь Константин! Невельской снова стал рыться в бумагах.

– Но самая поразительная новость в письме Николая Николаевича – ответ на все загадки. Муравьёв сам возмущён петербургскими интригами, жалуется, что ему там вставляют палки в колёса. А верил в умиротворение по причине европейского спокойствия. А вот теперь пишет, что в самом лучшем случае сплав по Амуру придёт к нам, вероятно, в пятьдесят третьем году. Послушай, друг мой, как он объясняет это. «Я должен предупредить вас, что возмущение в Китайской империи продолжается 3 и распространяется, и, может быть, нынешняя династия не удержится, а потому неловко иметь вам людей далеко вверх по Амуру, а надобно, чтобы все они были ближе к морю, к Николаевскому посту». Вот в чём, оказывается, собака зарыта! Революция в Китае, как бы наши люди не насмотрелись да не набрались. Там везде и всюду, во всём политическая причина… Это не Николай Николаевич революции боится, а в Петербурге!

Утром Невельской опять пересматривал бумаги и реестры товаров, обсуждал с офицерами дела.

Нужных для торговли материй, сукна, моржового зуба, мамонтовой кости – всего, что просили привезти маньчжуры, нет. Правление Компании из Петербурга опять обращается не к Невельскому, а к Орлову, именуя его начальником экспедиции. Ещё в одном письме извещают Орлова об отправке маленького парохода. А парохода нет…

Требуют сообщить подробно, кому что из товаров продано, сколько, в рассрочку или в долг, по какой цене куплено, если мена, то как исчисляется стоимость мехов.

 

– Что они, с ума сошли? Отчётность им нужна! Из Компании упрёки опять: разбил «Шелихова», тридцать шесть тысяч убытка, кто будет покрывать! Израсходовал все средства уже за пятьдесят четвёртый год, а сейчас только середина пятьдесят второго! Требуют отчетности и прислали образцы бланков. Надо привезти чернил из Петербурга и всю экспедицию вооружить перьями и всем нам писать ответы и отчёты с утра до ночи. Сегодня же отдам Дуняше все эти бланки на растопку или матросам на козьи ножки… Он небрежно смял их и кинул на пол.

 

– Наглее всех письмо Кашеварова. Он уж не знает, как выслужиться… По всем признакам, нам объявляют войну не на жизнь, а на смерть. Вот с кем война страшна! Катя, ангел мой, собирайся и уезжай. Будущая зима предстоит тяжёлая, нас будут брать измором… И не губи дитя. Я выйду с тобой на «Оливуце», провожу до Аяна и всё устрою, пошлю письма и объяснюсь.

– Теперь об этом не может быть и речи! Я ни за что не покину тебя! – твёрдо сказала Екатерина Ивановна. И воскликнула весело: – Коля плывёт! Братец Колюшка! А от тебя я никуда, никуда! Ах, милый, милый мой! Мы проживём, у нас будет такой прекрасный картофель и такая рыба наморожена на зиму, и солёная черемша. И мы не умрём!

– А дитя? Катя… Не губи дитя.

– Нет-нет! Об нём не может быть и речи!

 

Быстро вошел Чихачёв.

 

– Геннадий Иванович, беда!

– Что такое? – вскочил капитан.

– Гонец от Бошняка. Вот письмо. В Николаевске сбежали матросы, обокрали денежный ящик, угнали вельбот.

– Что вы говорите!.. – Невельской побледнел, взял дрожащими руками письмо. – И вельбот, подлецы, украли! Это охотские. И Шестаков с ними? О боже! Мой Шестаков! Как мог он с ними уйти? На своих байкальских я всегда надеялся. Может быть, его убили? А ну, Березина сюда!

Глаза Невельского забегали.

– Березин, вернувшись в пьяном виде, уверял, что в Николаевске будет бунт, а я значения не придал.

Приказчик живо явился.

– Что вы говорили о бунте в Николаевске? А теперь так и случилось. Что было вам известно и откуда?

Березин усмехнулся, но сразу же сделал серьезное лицо и рассказал, что толком сам ничего не знал, слышал лишь разговоры, в которых проскальзывали намёки…

Вошёл часовой и сообщил, что идёт баркас. Екатерина Ивановна вышла. Через некоторое время явился молодой белокурый офицер невысокого роста. Невельской знал его по прошлому году. Это мичман барон Розенберг, родственник помощника управителя колонии на Аляске. Лихачёв почему-то послал его вместо Овсянкина. Розенберг привёз ответ командира на вчерашнее письмо Невельского. Лихачёв благодарил Геннадия Ивановича за присланные карты залива, но сообщил, что воспользоваться ими не может, так как корвету воспрещено входить в залив. Он сообщил, что ему приказано давать команду на берег только в крайнем случае, если потребовалась бы она для защиты с ружьями, поэтому он не может дать людей для разгрузки и что к первому августа он должен непременно быть свободен, а распоряжения может исполнять лишь до этого. «Офицеров, прибывших на службу в экспедицию, я отправляю», – писал он.

Невельской поднял взор.

– Честь имею явиться. Мичман Петров 4, – отрапортовал рослый, высокий офицер с широким умным лицом. Он понравился капитану с первого взгляда.

– Мичман Разградский 5! – громко и с сильным украинским выговором произнёс его товарищ, тоже славный и видный, коренастый, румяный и черноволосый. – Прибыл в распоряжение вашего высокоблагородия для прохождения службы во вверенной вам экспедиции.

Невельской перевел взор на спокойное и самодовольное лицо Розенберга, потом

на письмо Бошняка, затем на Чихачёва и опять на вновь прибывших офицеров. Капитан был взбешён и письмом Лихачёва, и известием из Николаевска.

Он уставился на груду бумаг на столе, забыв подать руку прибывшим офицерам. Нервы его были напряжены до крайности. Он не мог не думать об этой куче оскорблений, лежавших у него на столе. И как результат голода в экспедиции – бунт, бегство. Уставшие, измученные за зиму люди не выдержали. Слишком велики были тяготы, взваленные на них. Казалось, и сам вот-вот рухнешь под этой ужасной тяжестью. А офицеры, прибывшие для службы в экспедицию, молоды, полны сил, улыбаются до ушей.

– Нечего улыбаться, господа, – вдруг грубо сказал Невельской. – Да сбросьте ваши

мундиры, – повелительно и грозно добавил он. – Прочь их! Здесь форма не нужна. Вы здесь должны будете уметь делать всё, как простые казаки. Каюрить, то есть управлять собаками, – пояснил он, заметя вытаращенные от удивления глаза Петрова. – Ходить на лыжах, грести, спать на снегу, в нарте… Да, да! Забудьте все ваши дворянские привычки! Вы тут такие же, как все! Понятно? Николай Матвеевич, – вдруг обратился он к Чихачёву, – немедля выстройте всю команду перед казармой да пересчитайте всех. А я сейчас явлюсь.

Николай Матвеевич понял, что Невельской опасается, нет ли у николаевских бунтовщиков сношений и заговора с кем-нибудь из здешних людей и не бежал ли кто-нибудь отсюда. Березин только что сказал, что корни могут быть и тут.

– Под страхом смерти, чтобы весь гарнизон стоял в строю. Строить без оружия!

«Боже мой милосердный, – подумал Разградский, – куда мы попали?..» Он переглянулся с товарищем.

Невельской замолк и уставился на офицеров.

Петров, видя, что ни о каком деле речи нет, и не понимая, отчего такая суматоха, спросил с холодной неприязнью у Невельского:

– А где же нам поместиться, ваше высокоблагородие?

Невельской глянул на него со злом, распахнул окно и показал вдаль на одинокое дерево.

– Вон, под ёлкой!

– Что же, мы должны помещаться на открытом воздухе, под тем деревом? – спросил Разградский.

– Да, так точно!

Невельской вызвал Орлова.

– Поместите господ офицеров под ёлкой. Да объясните им всё.

«Вот ад! – подумал Петров. – И что мы тут можем ожидать хорошего…»

Орлов представился, пожал руки и повёл офицеров к себе. Выйдя на улицу, он сказал, стараясь выручить Невельского, что даст палатку, которую и надо разбить под ёлкой, и что именно это имел в виду начальник экспедиции.

Тут Орлов добавил с улыбкой, что капитан очень хороший, но есть причины, по которым нынче он не в духе, и что они привыкнут и сами убедятся. А сейчас неприятности.

«Ну и ад! – подумал упрямый Петров. – Что же тут может быть хорошего! Куда нас занесло!» А капитан доказывал Розенбергу, что ни один порядочный человек не смеет действовать так, как Лихачёв, если у него даже и есть такая инструкция, и что командиру«Оливуцы» придётся со временем нести ответственность, что об этом сообщено будет генерал-губернатору и в Петербург – князю Меншикову и великому князю Константину и что пусть Лихачёв, если он затеял переписку и желает обелить себя, представит немедленно копию инструкции, которая дана ему от Завойко.

Вернулся Чихачёв. Невельской увёл его в соседнюю комнату и долго говорил о чём-то. Вскоре они вышли. Чихачёв с Розенбергом отправился на шлюпке на корвет объясняться с Лихачёвым.

Невельской и Орлов пошли к казарме, где был выстроен гарнизон. Вид у людей живой и весёлый, и сразу видно, что про николаевский бунт и бегство матросов никто ничего не знает. Все рады, что пришло судно, что прекратится голод. Все готовы идти на выгрузку товаров и продуктов. Невельской успокоился и приказал команде разойтись.

Когда с корабля возвратился Чихачёв, Невельской собрал военный совет. Решено было немедленно действовать, в помощь Бошняку отправить Березина с четырьмя самыми надёжными людьми. Поедут Подобин, Конев и двое казаков. Подобина при всяком удобном случае Невельской старался посылать в командировки.

Орлов на только что спущенном ботике отправился в лиман искать беглецов. Бошняку было написано краткое письмо. Он должен объявить гилякам, что за поимку беглецов назначается награда.

Во второй половине дня шлюпка несколько раз ходила с берега на судно. Переписка продолжалась.

Наконец Лихачёв уступил и согласился помочь при выгрузке, посменно поставить на работу сто человек своих матросов.

На другой день выгрузка началась. Работали экипаж «Оливуцы» и гарнизон Петровского.

Чихачёв снова поехал на судно с новой просьбой. Лихачёв снова уступил настояниям старого своего товарища и согласился сходить в Аян за недостающим грузом, взять почту оттуда и доставить всё в Петровское. Разгрузка шла полным ходом. В полдень на берег съехал Дитмар, молодой учёный из Петербурга, желающий ознакомиться с новым заселением.

 

Приезд учёного Дитмара

Дитмар – коренастый, плотный блондин с тёмно-русой бородкой и свежим цветом лица. Ему лет тридцать пять – сорок, трудно определить по виду. Это довольно известный молодой учёный. Он рассказал в беседе с Геннадием Ивановичем и Екатериной Ивановной, что послан на Камчатку Географическим обществом с одобрения правительства. Должен ради науки совершить это тяжёлое путешествие и представить добросовестную картину мест, которые, как он выразился, никогда основательно не исследовались.

Перед его отъездом в Петербург много было разговоров о предстоящем изучении Камчатки. В Российско-американской компании много было сказано Дитмару о дея-тельности Василия Степановича Завойко, которую надо подкрепить средствами науки. Об этом в письмах на имя родственников своих, известных учёных, просили как жена Василия Степановича, урожденная баронесса Врангель, так и сам он.

Кроме того, Дитмару дано ещё одно поручение. Про Невельского и его экспедицию в Петербурге высказывалось очень много противоречивых мнений. Компания и её управляющий Этолин давно желали, чтобы нашёлся человек, который мог бы проверить Невельского на месте. Необходимо составить мнение, ложны ли его исследования, о чём есть сведения в Компании, или же он просто брульон.

Известно было, что Дитмар не сможет посетить самих устьев реки Амура и не побывает в проливе, отделяющем якобы Сахалин от материка, о существовании которого докладывал Невельской. На Камчатке дела важней. Но в правлении Компании очень довольны, что Дитмар хотя бы увидит Петровское.

Для самого Дитмара очень важно было сначала выяснить, как относится Невельской к авторитетам науки и к видным учёным в Петербурге, которые давно занимаются проблемами Великого океана. В Петербурге ходят слухи, что Невельской очень много мнит о себе. Он уж сделал большую подлость, замахнулся опровергнуть достопочтенного Крузенштерна и даже самого Фердинанда Петровича Врангеля… Очень, очень прыток.

Невельской с восторгом принялся рассказывать про всё, что тут сделано. Главное: край богат. Есть места для судостроительных заводов, можно строить корабли, есть дуб, железная руда, уголь для пароходства, «Но я пока не вижу ничего подобного», – думал Дитмар, любезно улыбаясь. Радушный приём и отсутствие у капитана и тени подозрительности к нему, петербургскому учёному, вышедшему из среды немецких учёных кругов, в глубине души возмутили Дитмара.

«Что же, он меня за своего союзника принимает?» – думал учёный, слушая восторженные речи Невельского.

А тот радовался случаю выложить всё и открывал все карты в упоении своими планами. Долго сидели за большим столом, Невельской говорил о будущем края.

«Да он совершенно неуравновешенный фантазёр! У него, как послушаешь, всё есть в этом краю обетованном. Что за бессмыслица, ненаучная и безграмотная! Откуда это золото может быть на Амуре?» – с раздражением думал Дитмар. Неприятен и смысл речей Невельского, и тон, и его радушие. Так и хочется сказать: «Ну нет, голубчик, гусь свинье не товарищ, и не думай, пожалуйста, что тебя с распростёртыми объятиями вот так и примут в наш круг».

Чем больше слушал Дитмар этого восторженного и необузданного моряка, тем больше убеждался, что он, конечно, не учёный. Уж такому, какие бы он великие открытия ни сделал, памятник в Петербурге никогда не поставят. Ни за что!

А Невельской водил гостя по зимовью, потом возил на лодке по заливу, побывал с ним на устье речки Иски и все рассказывал, радуясь, что наконец-то догадались прислать к нему настоящего учёного, который слушает всё так внимательно.

С речки Невельской повел Дитмара пешком через лес, по косе. Он уверял, что здесь во всех речках много золота.

«Заморыш, лысеет, губит жену-красавицу!» – думал Дитмар.

Кое-что было очень интересно. Могло пригодиться, тут есть, конечно, простор для будущей научной деятельности, для солидной петербургской экспедиции.

За столом Дитмар был очень любезен с Екатериной Ивановной. «Хорошенькая дамочка, но, верно, очень скучает с дураком мужем».

– Вам не тоскливо? – спрашивал он Екатерину Ивановну.

– Как тут можно тосковать, когда так много дела, – казалось, откровенно ответила Невельская. – Некогда тосковать!

– Но здесь так однообразно.

– Весна наступила, море зашумело, или, как мы по-здешнему называем, кошка зашумела. Своя прелесть в этом есть!

– Ну что же тут хорошего? – ласково заметил Дитмар.

– А небо, а песок? Он так чист! И море прекрасно.

– Ах, человек! – воскликнул Дитмар. – Куда его ни закинь, он всюду найдёт себе

утешение!

 

Вечером Дитмар отправился на «Оливуцу». Он составил себе определённое мнение о качествах Невельского. Прежде всего он решил, что этот знаменитый Геннадий Иванович не может быть настоящим учёным. Очевидно, что у него нет никакого уважения к корифеям современной науки. Он только твердит всё «я», «я», «этот край!», «великое будущее России», «выход к океану». Неважное, ох неважное впечатление. Единственное светлое пятно – хорошенькая госпожа Невельская, с маленькими пухлыми ручками, но и те в мозолях. Бедняжка, бедняжка! Конечно, море иногда красиво, но уж муженёк у неё ой-ой!

Разгрузка закончилась. «Оливуца» ушла.

Невельской был доволен, что у него побывал Дитмар. Казалось, заинтересовался всем, что услышал и увидел. Катя избегала говорить о Дитмаре. Муж в восторге от его визита, а ей кое-что не понравилось. Но она призналась себе, что может ошибаться.

Она молчала, когда муж, вспоминая Дитмара, надеялся на его помощь. Не хотелось рассеивать его счастливого заблуждения. Иногда она упрекала себя: «Быть может, я не увидела то, что ясно моему мужу?»

Пришли письма от Бошняка и Березина. В соучастии с бунтовщиками подозревался матрос Сенотрусов. Березин в своем письме уверял, что обо всём знал боцман Салов, но выяснить это пока не удаётся. Похоже было, что Бошняк и Березин по-разному судят и что между ними есть разногласия.

– Придется ехать мне самому, – решил Невельской. – Я с Салова шкуру сдеру, с подлеца. У Березина есть нюх!

Невельской взял с собой Чихачёва и казаков. Отправились в путь на оленях.

 

Ход летней кеты

В тайге трава поднялась уже высоко, местами скрывая оленей с всадниками. Тут душно и жарко. Чем дальше забирались в горы и чем ближе подъезжали к Амуру, тем сильнее чувствовалось лето, настоящее, континентальное, не охотское. Конец июля – самая лучшая пора в этих местах, ветры начинают дуть с суши, на море конец туманам.

Невельской и Чихачёв с двумя казаками и тунгусом пробирались на оленях прямой дорогой в Николаевск.

– Растянулась наша конница, – сказал Чихачёв, привставая в седле, вытягивая шею и поглядывая на рога, плывущие над травой на порядочном расстоянии друг от друга.

«Дальше болото, потом переправа через речку. Надо всем идти вместе». Невельской задержал оленя, поджидая остальных, потом заложил пальцы в рот и свистнул.

– Уж надо говорить не конница, а оленница! – заметил он.

Поехали рядом.

– Бегство матросов на руку Компании, – говорил Невельской. – Они за это ухватятся, как за крушение «Шелихова», чтобы обвинить нас. А ведь они довели людей до бунта, до того, что бегут и мрут. Шестаков убежал, а ведь он в своё время учился у меня, астрономией занимался. В Иркутске вы объясните Николаю Николаевичу, что мы гибнем и гибнет великое дело. Россия лишается великого будущего. Христом-богом просите Николая Николаевича переменить взгляд. Расскажите ему всё без утайки, и эту историю о беглых. Быть не может, чтобы Лихачёв на пути в Камчатку не согласился выйти на вид Аяна и высадить вас в шлюпке.

Невельской послал с «Оливуцей» губернатору письмо, в котором сообщал, что осенью отправит в Иркутск мичмана Чихачёва, одного из самых преданных своих помощников.

Чихачёв долго упирался. Стыдно как-то было Николаю Матвеевичу оставить на зиму своих, а самому отправляться в Иркутск, жить в прекрасных условиях. Сейчас вместе ехали в Николаевский пост производить расследование. По возвращении Николай Матвеевич отправится в Аян, как офицер, который сам был при следствии.

– Им глаза застит европейская политика! Откройте глаза Муравьёву. Сахалин нужен нам для будущего. Войны не избежать, как бы ни уверял он меня, что дела идут к спокойствию. Европейская война отзовётся здесь, и для будущего наш выигрыш или проигрыш здесь будет иметь большее значение, чем там. Объясните не стесняясь, хоть вы мичман, а он генерал, всё, что нам нужно, о чём мы тысячу раз говорили. Сахалин нужен, южные гавани. Мы тут неуязвимы, пусть англичане нас блокируют, лишь докажут этим, что край наш. Да. Поезжайте обязательно в Петербург, как будто погостить к родным на зиму. Раскройте и там всем глаза. Представьтесь великому князю. Объясните учёным… Вам поверят, дядя Чихачёв поможет. «Я повидаю родных и буду в Петербурге, когда мои товарищи останутся здесь в самых тяжёлых условиях, когда грозит голод, и Екатерина Ивановна здесь останется.

Но, конечно, заманчиво! Уж я себя не пожалею».

Родные у Николая Матвеевича – люди со связями.

– Камчатская областная канцелярия вторит Петербургу. Придумывает глупости.

Я их письма не могу читать. Всех этих требований не счесть – от отчетов до комиссаров.

Но, слава богу, что мы живём сами по себе, здравым смыслом. Отношения наши с «метрополией» из рук вон плохи. Но, между прочим… посмотрите, Николай Матвеевич, как вокруг хорошо. Давно мы с вами не бывали летом в лесу! А нуте, давайте забудем, что есть на свете Компания и её правление, и даже сам Петербург. Это ведь они думают, что без них ничего на свете не делается. Вот растёт черемуха, – сказал он, подъезжая на олене к дереву. – Да, смотрите, какая вымахала, какой ствол, толстый, каковы ветвищи,сколько на ней цвету было, сколько будет ягод. Такой и в Европе не бывает! И всё это без разрешения Петербурга. Так и мы живы, несмотря на все ужасы бюрократии, что сыплются на наши головы. Всё, что мы делаем, делаем сами, как независимые, поэтому не протухли заживо, несмотря на все запреты и попытки нам руки связать. Мы идём, открываем. Вот в чём преимущество новых земель, и нельзя удержать – руки коротки.

И трудно заставить действовать по инструкции – далеко. Морить нас тоже надо осторожно, так как мы кусаемся и у нас есть немало сочувствующих повсюду. И мы идём вперёд. А они – «то не смей», «это не смей», «дальше не моги», «революция в Китае! Бойся!» А мы, пока подлецы душат нас, воспользуемся тем, что дело у нас в руках, и всё, что возможно, опишем, пока в оправдание

Миддендорфа не нагрянула экспедиция из Петербурга. И всё представим государю через великого князя! Вы были в четырёх командировках, описали то, что даёт вам право на бог знает какую честь и славу. А вернулись голодный, в рванье, больной. И каждый так! Где взяли силы? Вот молодые офицеры прибыли. Петров на меня зверем смотрел, когда я ему сказал: мол, ночуй под ёлкой. А он поночует под ёлкой, сходит раза два на баркасе из Петровска в Николаевск и откинет всю спесь. И у него крылья вырастут, забудет и мундир, и дворянство. А будь мы под носом у Петербурга – не пикнули бы. Вот я ещё думаю, что надо составить артели – охотничью и рыболовецкую на каждом посту… Я уж просил губернатора, чтобы выписали из Астрахани рыболова. Надо гиляков научить ловить осетров как следует, ведь они не умеют.

Солнце шло к закату, когда в лесу послышался стук. На Николаевском посту строили дома. Вскоре видна стала река. Справа, там, где когда-то основан был пост в палатке, высились стропила не покрытой ещё крыши новой бревенчатой казармы, тут же вышка и окружавшая строения засека – груда беспорядочно сваленных брёвен, через которые ни пройти, ни проехать. В воротах – пушка.

Сейчас тепло, и рядом с казармой расставлены палатки. Сушится бельё, женщины носят воду. Из кустарников выскочила целая ватага ребятишек. У одного солдатский картуз на голове. Он откозырял Невельскому. У другого всё лицо в расчёсах, а на спине маленькая девочка лет трёх. Он пустился с ней вприпрыжку к казарме, а за ними – вся орава.

Вышел Бошняк в парусиновой куртке. Невельской и Чихачёв слезли с оленей, и все пошли на пост.

Подошёл Березин.

– Команда ещё на работах. Простите, караула не выстроил, – заговорил Бошняк.

– Я заждался вас, Геннадий Иванович, – сказал Березин. – Много товару привезли?

– Тридцать аршин драдедаму, – отвечал Невельской.

– Славно! Скупим на это пол-Китая! А ус?

– Сами с усами!

– А кость мамонтовая?

– Ничего нет! Судно ничего не доставило.

– А как же быть? Маньчжуры ждут к первому августа нас в гости. Дано русское слово.

– Вот мы и приехали сюда смотреть, что можно послать.

– На складе у нас одна соль, только её беглые не украли.

– Мичман Петров идёт на баркасе, кое-что доставит. Ну, удалось ли открыть преступников?

– Сегодня я нашёл в дупле узел и в нём деньги, – сказал Березин.

– Вы нашли? Чьи же?

– Деньги из нашей казённой кассы – двести рублей ассигнациями: серебро беглецы взяли с собой, а ассигнации, видно, отдали своему человеку. Подозреваю Салова в соучастии.

– Салов знает, что вы эти деньги нашли?

– Никто не знает, кроме Николая Константиновича. Даже мог бы себе взять – никто бы не узнал.

Невельской вошёл в казарму и приказал вызвать с работы Салова и матроса Сенотрусова. Сенотрусов – худой, с измождённым лицом и с голубыми глазами; они бегали вправо и влево, как маятник часов. Он в рабочей рубахе из синей китайской дабы и в стоптанных сапогах. Гаркнул, захрипев от волнения:

– Здравия желаю, вашескородие!

– Ты дружил с Дайноковым и Сокольниковым?

– Знал… Как же…

– Где познакомились?

– В Охотске.

– Ну говори прямо, предлагали тебе бежать?

– Да прямо – нет. А вроде… намекали.

– А ты понял их намёк?

– Понял.

– Почему же не донёс?

– Они убить меня грозились.

– Куда же они пошли?

– Этого не знаю.

– А куда они тебя звали?

Сенотрусов стал рассказывать, что намеревались идти вверх по Амуру, туда, где жилые места. Но иногда говорили, что надо в море искать иностранное судно и наняться на него.

– А точно – куда идти?

– А в точности не сказали. Таились!

Невельской помолчал с мрачным видом. Он приказал взять Сенотрусова под караул.

– Николай Константинович, – обратился капитан к Бошняку, – нельзя быть таким маменькиным сынком. Я нянчусь с вами, как с маленьким ребёнком. Где у вас глаза были? Есть у вас голова на плечах?

Бошняк сидел понурившись. Он мог бы сказать, что молод, верил людям, жалел их. Березин терпеливо ждал.

– Салова сюда, – подойдя к двери, крикнул Невельской.

Вошёл стриженный ежом Салов, вытянулся. Его колючие глаза зорко и смело смотрели в лицо капитану.

– Говори, Салов, как могло быть, что взломан ящик, украдены деньги, взят вельбот?

– Я ничего… вашескородие… Как перед истинным.

– Я прошу тебя! Беглецов надо поймать во что бы то ни стало. Это позор… Я убеждён, что ты знаешь всё. Ты не дурак и умеешь держать язык за зубами. Но настала пора один раз тебе открыться. Я знаю – ты соучастник. С тобой они делились деньгами, говори всё толком, а то будет худо.

– Как перед истинным! Ничего не знаю!

Он стал сбивчиво рассказывать, как бежали люди, что сам удивлён… Невельской долго слушал и наконец не выдержал. Он подал знак Алексею Петровичу.

–А ну, Николай Константинович, – меняясь в лице, крикнул он, – выстройте пять человек с ружьями. Салова – под расстрел!

Унтера схватили и вывели из казармы. Невельской вышел следом.

– Привязать его, мерзавца, к дереву. Дух из тебя вышибу. Ты отвечаешь за всё! Отвечай или сейчас же…

– Это же твой платок, – сказал Березин. – Вот ассигнации!

– Деньги были в этом платке! Ты в сговоре с ними.

– Вашескородие… Ваше… – закричал побледневший Садов. Его прикрутили верёвками к дереву. – Что знаю, всё скажу. А чего не знаю, то не знаю…

– Куда бежали, где они? Только две дороги есть – на море и по Амуру.

– По Амуру.

– Толком говори! Рассказывай всё! Мало им, что вельбот украли, негодяи, – ящик взломали, украли деньги! Шестаков бежал!

Офицеры перешли в землянку. Невельской не мог успокоиться:

– Какой предатель оказался! А как я надеялся на него, как его любил! Если поймаем, придётся судить, чего я не хочу и не умею. Надо их поймать! Напишу Муравьёву, что сбежали люди лучшие, грамотные, разумные! Да пусть Николай Николаевич подумает об этом. Вы объясните ему: у людей не хватает терпения. Подло ставить нас в такие условия! Люди поддаются влиянию негодяев, забывают долг. И это те, которые ещё недавно были верны!

Подавленные, офицеры молчали. Капитан знал, что у него ещё есть очень преданные и смелые люди: Козлов, Иван Подобин, Конев, Верёвкин, Алёха Степанов, казаки Беломестнов, Парфентьев, Аносов, урядник Пестряков, якут Иван Масеев. Есть ещё люди в экспедиции и другие – грамотные и разумные.

– Ну, господа, что делать?

Решено было дать знать маньчжурам, что бежали опасные преступники.

– Можно к вам, Геннадий Иванович? – сказал, появляясь у входа, Иван Подобин.

– Войди!

С ним Верёвкин, который прежде служил на «Байкале» у Невельского, а зиму провёл в здешней команде.

– Вот он знает, Геннадий Иванович. Скажи…

– Они говорили – в Америку… – замялся матрос.

– Зачем? – спросил капитан.

– Мол, царя нету и нет помещиков… Это Шестаков…

– Кто это сказал – нет царя? – испуганно спросил Невельской и поглядел на офицеров.

– Как нет? – так же испуганно отозвался Чихачёв.

– Не знаю, так будто они говорили, – с деланной насмешкой продолжал Верёвкин и боком глянул на Подобина. – Выборная там власть, мол, и виноград растёт, и апельсины, и золото моют…

– Может быть, они про Калифорнию говорили?

– Скорее всего, что про неё. А вот я вспомнил, ваше высокоблагородие… Про Калифорнию!

– Ну?

– Хотели на китобое. А не удастся, так до будущего лета хотели прожить на Сахалине на тёплой стороне. Говорят, на Сахалине благодать местечко, тёплые воды есть.

– Почему же ты раньше не сказал?

– Да я запамятовал…

– А ну ещё Салова сюда.

Ввели боцмана. Он только что после сильной порки. Лицо его в отеках.

– Ну, ворона, теперь будешь говорить? – спросил Невельской. – Говори толком всё,

что знаешь. Куда пошли они? На иностранное судно наниматься? А ты молчал! Видно, брат, недаром ты был палачом. Теперь сам пойдёшь в Охотске под суд.

После увода преступника Невельской сидел на земляной скамье прямо, как аршин проглотив, шея вытянута, глаза горят. Тяжко было ему творить расправу, наказывать людей.

– Их нельзя винить, господа, – вдруг сказал он. – В чём причина?

– Геннадий Иванович, – Бошняк был смущён и бледен, – мне всё кажется, что мы обречены! Два восстания за один год! Дальше будет хуже. Вы сами говорите, что эту зиму мы прожили только благодаря тому, что «Шелихов» разбился и мы сняли с него груз товаров, назначавшийся в Аляску. Нас ждёт голод и неминуемо новый, более ужасный бунт. Наша команда очень дружна с гиляками, и они, объединившись, совершат общее восстание и перережут нас…

«Он – сумасшедший! – подумал Невельской. – Что он порет!»

– Оружие у команды на руках, – продолжал Бошняк. – Есть сорвиголовы. Нас – офицеров – горсть. Что мешает команде перебить нас и уйти куда угодно, тут весь мир перед ними открыт.

– Но почему они не делают этого? Ведь все не пошли?

– Вот этого я не могу понять.

Чихачёв нервно рассмеялся:

– Этого быть не может. У людей есть чувство долга…

Но мгновениями и его взор выражал тревогу. Казалось, он утешал сам себя.

– Горькая наша доля, господа! – сказал Невельской.

– Воронья слепота орлу не указ, Геннадий Иванович, – заметил Березин, – но вот вы толкуете с каждым казаком и матросом и объяснить желаете, какая тут будет благодатьи, мол, рай земной в южных гаванях. А зачем ему знать об этом? Его дело – лопата, топор, весло! Они наслышались да и ушли в южные гавани. Вот Николай Константинович знает, что говорит, – все туда уйдут и там выберут себе президента… Березин любил пуститься в рассуждения о невероятных событиях. Казалось, емуприходили в голову всевозможные несбыточные проекты или смешные подозрения. Но это как-то не вязалось с его умной практической деятельностью. Сейчас он занят был расследованием проделок Салова и все страшные предположения делал исключительно для того, чтобы поддержать офицерский разговор и припугнуть «птенчиков», посмотреть, как у них бегают глаза. Да и Геннадию Ивановичу нечего морить голодом команду. Какое дело матросу – он казённый человек, его корми, а он за харчи должен умирать за веру, царя, отечество… Извольте, вашескородие, расхлёбывать всё сами! За счёт цинготных много не опишешь и цивилизацию отсталым народам не внедришь!

Невельской знал хитрость своего лучшего помощника.

– Ну, если восстанут и захотят идти в тёплые гавани, и я восстану и пойду туда вместе с ними, – шутливо сказал он, угадывая настроение Березина. – Бросим тут всё и пойдём!

– Но это в крайнем случае? – тревожно спросил Бошняк.

– Да! Займём юг, а потом, как покорители Сибири, пошлём в столицу сорок сороков соболей и ударим челом, подведём землицу под государеву руку! Нет, господа, эти времена прошли. А пока, – грозно сказал капитан, сжимая кулак, – железная дисциплина! Откинуть прочь все предрассудки! Надо немедля вам, Николай Матвеевич, в Иркутск! Требуйте! До-би-вай-тесь! И в Петербург! Если Муравьёв будет вас держать, вырвитесь, заболейте! Но отправляйтесь к его высочеству. Я шлю бумаги! Это позор нам! Меня

надо, как Салова, расстрелять у лесины! Лучшие люди сбежали. Я дважды подчеркнул это в письме к генералу. Пусть Николай Николаевич поймёт!

– Наш баркаш идёт, – входя, сказал казак Парфентьев.

– Слава богу! Петров прибыл благополучно, и ваш пост, Николай Константинович, теперь с мукой, крупой и маслом! Не стыдно будет людям в глаза смотреть.

Через час в землянке вместе с офицерами пил чай высокий светлый Петров. Почувствовался свежий человек, чуждый всем здешним наказаниям и «следствиям». Руки у него сбиты, сам грёб, но он их прячет, видно из гордости, сам в рубахе без мундира. «Кажется, во всё поверил, что я ему сгоряча напорол!» – думает Невельской, несколько смущаясь. Он с удовольствием слушал рассказ мичмана о его путешествии.

После чая Петров вышел из землянки с Бошняком и спросил его тихо:

– Где у вас отхожее место?

Бошняк, при всей своей гордой выправке, поднял плечи изумлённо и выкатил глаза:

– Такового не имеем.

– Это безобразие! – сказал Петров. – Я всю дорогу не мог оправиться как следует из-за мошки и надеялся, что тут у вас человеческие условия и приведу себя в порядок. Возмущённый, он повернулся круто и отошёл.

– Мичман Петров обиделся на меня, – сказал Бошняк подошедшему капитану, – что у нас отхожего места нет.

Невельской, в свою очередь, поднял плечи и раскрыл глаза удивлённо. Он не подумал даже ни о чём подобном. А право, безобразие, ведь была же яма. Через день Чихачёв уехал на оленях, повез под охраной Салова, а Невельской отправился домой на баркасе с Петровым и его четырьмя матросами, прихватив арестованных, а также двух казаков – Беломестнова и Парфентьева – и своих матросов.

– Рыба-то идёт, Геннадий Иванович! А? – говорил Конев. – Гляди! – Матрос ударил веслом прямо по рыбе. – Глупая, мешает грести!

Хотел бы сказать ему Невельской: «Иди к чёрту со своей рыбой!» – так мучили его неприятные мысли, но сдержался, и ему время от времени мешает грести кета. Какая масса рыбы! Из воды торчат ее хребтинки, вода вокруг темнеет. Идёт какой-то особенный косяк.

– А чудовища-то! – говорит Фомин.

Всюду видны головы нерп, то и дело выныривают, как огромные яйца, овальные спины белух, идущих за рыбой и хватающих её. На руле сидит Подобин и трясёт головой от изумления. Невельской гребёт в паре с Коневым. Загребной – Петров и с ним Фомин. Все в белых рубахах, босые. Жарко. Надо бы мачту поставить, хотели идти под парусом, да вет ра нет. Подобин командует, чтобы налегли. Многовесельный баркас с дружной командой из казаков, офицеров, арестантов и матросов тяжело рубит тучу идущей на нерест, упрямой, толкущейся кеты.

– Из неё котлеты, как из свинины, – толкует Конев. – Щи не хуже свиных. Мясо – как телятина. Вот на привале непременно угощу вас, вашескородие! «Издевательство над солдатом и матросом в России – дело доходное для командиров полка и капитанов, старая истина, – думал Невельской. – Экономию даёт. Но уж так морить, как нас…»

– Геннадий Иванович, рыба-то! – не унимался Конев.

– Видишь, какую ты реку открыл!

Петров садится за руль, Подобин – на греблю. Александр Иванович держит к берегу, под красную скалу, тут рыбы меньше, баркасу легче идти. Прошли ещё две тучные сопки, мыс и ещё сопку с утёсами, за ней пристали к берегу ночевать.

– Вот японцы говорят, – рассказывал Беломестнов, раскладывая костёр, – что их особо создал бог, и не сам, а дочь, что ли, богиня. Я спросил: «Дева Мария?» Не знают! Так мы с имя не сговорились. А вот как у нас дворянство, с откудова оно произошло? От людей же?

Петров слушал. Он сам не столбовой дворянин, из штурманов, с понижением пе реведён в офицерский чин. В нём и мужицкая кровь, и чухонская. Но он молчит, здесь он офицер.

– Вот окончу службу, Геннадий Иванович, и хочу тут пожить, – говорил Конев, сидя после обеда вдвоём с капитаном. – Экая благодать. Эта рыба, я видел в Питере, дорогая. Пошла бы по рублю.

– Да как ты её туда доставишь?

– Я тут сам бы её ел да икру солил.

Детей бы вскормил! Как вы думаете, Геннадий Иванович? Ел бы каждый день досыта! Да помнил, что в Питере такая икра рубль фунт. Между прочим, – таинственно добавил он, – послушайте матроса, вашескородие. Расстреляйте собаку Салова! Пока не поздно. Зачем вы его пожалели? Не слушайте своихмичманов! Ведь Салов был палач.

– Салова я отправлю в Охотск, пусть его судят. Я руки марать не хочу.

– Там ведь у него, верно, свои. И он вас же оклевещет. Вот вы хотите десять человек воров туда отослать. Они и пойдут нести на нас. Кашеварову это только и надо. Так мы удобных портов долго не заведём с нами, Геннадий Иванович.

– А как быть?

– Право у вас есть. Вы – капитан в океане, сами стреляйте – не жалейте. А воров – в тяжёлую работу.

Вечером у костра казак Беломестнов сказал:

– Давно, Геннадий Иванович, толкуете, мол, нужна артель рыбу ловить. Мичмана, что ль, будут у нас артельными?

Петров поразился новой наглости казака. Но молчал, в душе возмущённый. «Я тут должен ко всему привыкать! Но что же дальше будет? Что я ещё услышу?» Он знал крепкий свой характер и решил, что цыплят по осени считают. Кто другой смог бы быстро доставить на голодный и ограбленный пост провиант: свежее мясо, свиней живых и обмундирование?

Петров прятал сбитые в кровь греблей руки при Невельском из гордости, не желая показать ему, как выполнял его приказание, чего это стоило.

– Николай Константинович плавает очень хорошо, – заговорил Парфентьев. – Да как-то ловко. Я так не умею. А как шъемку чишто ведёт! Мы дружно ш им жили. Я поварил. «Это тебе не шынок?» – шпрашивали гиляки.

Де

– Рыба не ждала – пошла. Вон как её слыхать! – воскликнул Конев.

– Все в командировках! И бочек у нас нет, – ответил Невельской. – Как мы её будем хранить? На ветру вялить?

– Мало важности, что мичмана и поручик в командировках! – сказал Подобин.

– Соль у нас есть. Можно в кадки долблёные, – заметил Кир.

– Пусть бы Парфентьев артель составил, – продолжал Конев, – матрос будет грести на лову, а как закидывать – не знает. Привык к казённому пайку.

– Послушайте нас, Геннадий Иванович! – подтвердил Конев.

Невельской подумал, что в самом деле его отважные мальчики-офицеры бессильны без Кира, Семёна, Березина и матросов. И люди эти не только исполнители, но, по сути, тоже хозяева дела. Всё чаще они присутствовали при принятии важных решений и свободно подавали свой голос. Никогда не говорили лишнего, советы их верны, точны, они привыкают к здешней жизни быстрей офицеров. Бошняк – прекрасный юноша, смелый и энергичный. Но если бы не Семён, что бы он сделал на Ухтре?

– А как вы Николаевский пост нашли? – спросил капитан у Петрова.

– Нужника нет, – отвечал офицер. – За одно этого мерзавца Салова наказать надо!

С Николая Константиновича спроса нет, он дитя.

– Вы находите?

– У вас в Николаевске заведено, ваше высокоблагородие, что команда по вечерам пляшет и веселится, а живут как? Пляшут, а женщины ходят в мороз сорокаградусный… Какое этот мерзавец право имел! Рук нет? Двадцать человек! Помещение отвратительное – сырость. И как новую казарму строят, мне не по душе.

– А вы взялись бы построить здесь город, если бы я назначил вас начальником поста?

– Во всяком случае, таких безобразий у меня не было бы. Вот вы просили прямо подавать своё мнение. Извольте!

Утром Конев зашёл голый в реку, бил кетин и выбрасывал на берег, порол, ел икру и угощал товарищей.

– Большое богатство, Геннадий Иванович!

Завтракали икрой, ухой из кеты и кетой, жаренной на вертеле кусками.

– Из неё, как из свинины, обед. Правда? Сытно!

– Вон ещё идёт… Давай живо! – вскочил Подобин, оба матроса, босые, побежали на мель с палками. Кета пошла, вышибая столбы брызг, вилась, толкаясь тучной тушей о песок.

– Хрясь! – с восторгом кричал Конев.

Он думал, что хорошо бы женить Андриана на гилячке, завести кумовство с гиляками.

…В лимане шли под парусом, когда завиднелась военная шлюпка.

– Воронин с Сахалина идёт! – узнал Подобин.

Шлюпка подошла. Алексей Иванович перешёл на баркас. Он и Невельской сидели на банках друг против друга. Воронин докладывал:

– Беглецов нет, и никто не видел их.

– Но где они? Где? Как их поймать?

– На шлюпке идти на их поиски бесполезно, – продолжал Воронин. – Ветры в проливе сильные, волнение непрерывное.

– Уголь?

Воронин просиял. Он редко улыбался. Углём он занимался как следует. Со шлюпки подали образцы. Матросы на обоих судёнышках товарищи между собой, переговаривались дружески, пока стояли борт о борт.

– Это ш Чёрного мыша или ш Кривой жилы? – спросил Парфентьев у Воронина.

– С Кривой.

– Ш неё, пожалуй, ломать удобней будет. Подальше от берега, но жила толще, легче брать, и, видать, уголь как-то жирней, что ль. Я жёг, так ш Кривой лучше горит.

В своё время, вернувшись с Сахалина, Семён говорил: «Вот бы туда учёных мичманов, Геннадий Иванович, пошлать».

– Пароход-то нам пришлют? – спросил Конев. – Угля много, жги!

– А на Чёрном мысу может быть большая разработка, – говорил Воронин. Он представил рисунки сопок с отмеченными выходами пластов угля.

– А где Дмитрий Иванович? Прошёл он в Татарский пролив? Может быть, счастливей нас и захватит беглецов.

– Ботик плох, Геннадий Иванович. Его заливает, он не смог идти. Рысклив и руля не слушается.

– Где же Орлов?

– Отошли двадцать миль от Петровского, и вернулся обратно.

Известие было ошеломляющим. Невельской даже написал в Иркутск, что этот ботик – первенец местного судостроения, что он важней больших кораблей. Предполагалось, что ботик под командованием Дмитрия Ивановича после пробного плавания пойдёт на открытие гавани Хади.

– Может быть, команда плоха?

– Нет, Калашников и Козлов. И молодые: Алёха Степанов…

«Какая досада! Кто же теперь пойдёт в Хади? Как мы её откроем?»

Воронин и Невельской перешли на шлюпку. Подняли парус и пошли, обгоняя тяжёлый баркас.

– Это не корабль, а плашкоут!7 – сказал Орлов на другой день, когда в доме Невельских толковали о делах.

– На нём, Геннадий Иванович, через реку людей перевозить, – добавил Козлов.

Тут самолюбия не щадили.

– Я думал, ботик пойдёт на открытие в Хади. Если первые плавания будут удачны! Что же теперь делать?

– Надо зимовать в Де-Кастри, – посоветовал Беломестнов.

– Зачем же? – недоумённо спросил Орлов.

«Но Дмитрий Иванович заведует лавкой, послать его на зимовку нельзя», – подумал Невельской, догадываясь о смысле совета казака.

– Мы пойдём с Семёном, – предложил маленький скуластый казак, теребя чёрные усы. – Да пусть с нами Николай Константинович! «Отличная идея!»

– Николай Константинович – начальник зимовки в Де-Кастри?

– Конечно, он же офицер! А мы с Семёном уж дом построим. Лодку надо взять у гиляков, Геннадий Иванович.

– Это верно, у них хорошие лодки, – подтвердил Подобин. – Ходят по морю далеко, видели вы, Геннадий Иванович?

– А ты, Подобин, хочешь в Хади?

– Своей волей ни за что!

– Ходки лодки, – сказал Парфентьев. – Я видел у гиляка одну, что и борта прикрыты, и волна не жальёт. Вжять такую – и мы жа шемь ден иж Декаштра будем в этой Хадже. А ботик надо жамешто парома перегнать в Николаевшк. Пушть людей череж реку перевожит. Может, гиляки когда мяша привежут.

– Как лёд разойдётся, тогда только идти из Де-Кастри, – сказал Кир.

– Там же жнакомые. Еткун живёт, у них шперва штанем. Они и лодку найдут, и шкажут, когда выходить. От них лочмана примем.

– Пожалуй, верно! – согласился Орлов. «Навострились люди, что придумали!»

– Мне денёк можно отдохнуть? – спросил Кир у капитана.

– Отпуск тебе и Семёну два дня! Объявите приказом, Алексей Иванович!

– А нам? – спросил Конев.

– Они семейные! Кир, задержись. Надо об артелях столковаться. Мало у нас народу, господа, но делать нечего. Нужны рыбаки и охотники.

…Петров и капитан обедали вместе.

– В Петровском все преимущества цивилизации! – говорил Петров. – А там боцман торговал, крал, обсчитывал команду. Он – жулик!

– То есть как он торговал?

– Скупал меха, рыбий клей, перепродавал маньчжурам.

Невельской не слыхал ничего подобного.

– Мне об этом сказали мои матросы, когда я ещё не был в Николаевске, – заявил Петров. – Допросите Салова, он сам подтвердит.

 

Ссылки

1 Лихачёв Иван Фёдорович (1826–1907) – мореплаватель, кругосветный путешественник, участник обороны Севастополя, впоследствии вице-адмирал. В 1860–1861 гг. командовал эскадрой на Тихом океане.

2 Дитмар Карл (1822–1892) – геолог, исследователь Камчатки. Окончил в 1846 г. университет в Дерпте (Тарту). В 1851 г. был прикомандирован к губернатору Камчатки чиновником особых поручений по горному делу. Его труд «Поездка и пребывание в Камчатке в 1851–1855 гг.» – важный вклад в изучение полуострова.

3 «…возмущение в Китайской империи продолжается… » – Речь идёт о восстании тайпинов (1848–1864), китайских крестьян и городской бедноты, направленном против феодального гнёта и власти иностранного капитала.

4 Петров Александр Иванович (1828–1899) – мореплаватель, впоследствии контр-адмирал. Один из активных участников Амурской экспедиции 1850–1855 гг., долгое время был начальником Николаевского поста. Преподавал в Николаевском мореходном училище, где учился будущий прославленный адмирал С.О.Макаров. Служил на Дальнем Востоке до 1863 года.

5 Разградский Григорий Данилович (1830–1899) – капитан II ранга. Мичманом участвовал в Амурской экспедиции, был начальником Александровского и Мариинского постов. Служил на Дальнем Востоке пятнадцать лет, был начальником Муравьёвского поста на Сахалине, Усть-Стрелочного поста на Амуре.

6 Плашкоут – небольшое несамоходное плоскодонное судно типа баржи, употребляющееся для вспомогательных перегрузочных работ на рейдах, обычно прямоугольной формы.

 

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.