С улицы
В 1974 году волею судеб меня перенесло из семипалатинских степей в столицу нашей родины. К этому времени я перешёл на второй курс заочного отделения Литературного института им. А.М. Горького. Из писательской среды я знал только одного живого поэта, руководителя семинара Егора Исаева, который ещё не был Героем труда и Ленинским лауреатом, но у меня даже мысли не возникало, чтобы обратиться к нему по поводу подходящей работы. Я просто собрался с духом и в один из ясных августовских дней вышел на поиск, как выходят в море или на охоту. На соседней улице располагалось издательство «Художественная литература». Когда решение принято – робость остаётся за дверью. Я переступил порог отдела кадров, где отставной полковник по фамилии Спок, щадя моё простодушие, сказал:

– Ты хоть понял, куда попал? Здесь работают ж ё н ы  и  д о ч к и, – последние слова он произнёс врастяжку и многозначительно, воздевая указательный палец. – Они съедят тебя на десерт и при этом – очень быстро. А поезжай-ка ты на улицу Ярцевскую, – он написал адрес на квадратике бумаги, – там недавно открылось молодёжное издательство «Современник». Если не возьмут – узнаешь хотя бы, где поэты свои первые книжки печатают.

И уже другой отдел кадров. Заведующая Галина Яковлевна ведёт меня в редакцию литератур народов РСФСР.

В маленьком, с позволения сказать, кабинете сидел крупный мужчина с вьющимися волосами и оленьими глазами. Он курил болгарские«БТ» (он всегда курил только эти сигареты), выпуская дым через нижнюю губу.
– Юрий Поликарпович, вот вам кадр, поговорите с ним, – сказала заведующая и оставила нас наедине.

Мой работодатель был задумчив, если не мрачен. Он ведал в редакции литератур народов России поэзией, и как выяснилось позже, Юрия Поликарповича Кузнецова раздражала свёрнутая в трубочку газета «Советский спорт», которой я невольно поигрывал. И пусть только в 1998 году Кузнецов признается: «Что не люблю, так это спорт, поверьте…» – поэт не был к нему расположен и в середине семидесятых.
Последовало несколько дежурных вопросов и односложных ответов.

– Кого любишь из современных поэтов? – вдруг спросил Кузнецов. «Первый раз тебя вижу, а ты просишь в любви исповедаться, – мелькнуло в голове. – Не на того напал».
– Василия Фёдорова и Леонида Мартынова, – ответил я.
– Старые маразматики, – сквозь зубы процедил Кузнецов. – Ещё кого?
– Игоря Шкляревского.
– Мелкота, – вконец разочаровался Кузнецов. И давая понять, что разговор закончен, добавил:
– Завтра принесёшь свои стихи.

Это теперь ясно, что неведомая сила вынесла меня прямиком на Юрия Поликарповича Кузнецова, у которого ещё не было знаменитых книг, но сам он совершенно чётко осознавал своё место в русской поэзии. И в каких бы дружеских отношениях мы порой не находились впоследствии – язык не поворачивался назвать этого человека запанибратски по имени. Для меня он всегда был и остаётся Юрием Поликарповичем.
А тогда подумалось: «Ну и тип! Какие могут быть стихи! Да гори оно огнём!»

Однако на другой день я сидел в том же кабинете и с удивлением наблюдал, как терпеливо Кузнецов читает мою рукопись, раскладывая её на три стопки. Над одним из лирических откровений он хмыкнул: «Шла она, к другому прижималась, и уста скользили по устам…»

Наконец он хлопнул ладонью по одной из разложенных им стопок и объявил приговор:
– Это – Рубцов!
Хлопнул по второй:
– Это – твоё!
Третью он пренебрежительно и резко отодвинул от себя:
– А это отнеси в журнал «Юность».
Потом глянул на меня столь торжествующе, как будто положил на обе лопатки:
– Иди, заполняй учётный лист.
Над этим листом Кузнецов раздумывал недолго, но остановился на имени жены –Рауза – и спросил:
– Татарочка?
Получив утвердительный ответ, впервые улыбнулся:
– Правильно. Восток надо покорять.
Я ещё не знал, что «покорённый» им самим Восток носит имя Батимы и родом из моего же термоядерного Семипалатинска.

Бракодел
На исходе 1976 года жена родила вторую дочку – Татьяну. Мне, конечно же, хотелось сына. Я даже на справочную роддома «наехал». Впрочем, я не был здесь оригинален… Но и радость моя была откровенной, бурной, плавно перешедшей в новогоднее пиршество.
– Бракодел! – при первом же известии бросил в мой адрес Кузнецов. Конечно же, в шутку.
Но жизнь горазда на всякие шутки. И через несколько лет уже в семье Юрия Поликарповича родилась вторая дочь.
– Бракодел! – принародно отыгрался я. Однако невозможно смутить счастливого отца.
– Ха! – сказал Кузнецов. – У всех гениев сначала рождаются две дочери…
 
Переводы
В России говорят и пишут на доброй сотне языков. Мы работали в редакции, которая была призвана заниматься переводами прозы и поэзии носителей и хранителей этих языков, но честно и страстно занималась переложением подстрочных переводов на русский язык, что не умаляло и не умаляет поныне заслуг и таланта национальных поэтов и переводчиков. Конечно же, переводчики (а вернее – литературные обработчики) стихов Расула Гамзатова не знали аварского, и весь мир смотрел на поэзию знаменитого горца сквозь призму русского языка.

Кредо Юрия Кузнецова в этом крутом вопросе заключалось в том, чтобы, во-первых, найти среди общего потока подстрочников самородок, пригодный для обработки; во-вторых, стих в русском изложении должен соответствовать лучшим оригинальным образцам того поэта, которому доверили перевод. Горе тому, кто брался за переводы как за халтуру! Доходило до расторжения договоров, до скандала и до слёз, но здесь Кузнецов был непреклонен.
 
Лопсон
В советское время издательский процесс представлял собой отлаженный конвейер, и если рукопись по плану сдавалась 15 октября, то – кровь из носу – именно в этот день она должна была уйти в типографию.

В плане выпуска 1976 года стояла рукопись бурятского поэта Лопсона Тапхаева. Молодого автора открыл Юрий Кузнецов, дал высокую оценку и пообещал своему ровеснику, также потерявшему отца на войне, помочь с переводом.

При этом надо отметить, что Юрий Кузнецов никогда не переводил сборники целиком. Оставляя за собой «право первой ночи», он отбирал философского плана стихи и – реже – поэмы. Если мы делали книгу совместно, то ко мне переходила любовная лирика и народные мотивы.

Но книга «Сияние в Саянах» Лопсона Тапхаева была нашей первой совместной работой.
Срок сдачи «Сияния» неумолимо приближался, вот уже осталось меньше полутора месяцев, а Юрий Кузнецов после выхода сборника «Край света – за первым углом» не только продолжал пожинать плоды славы, но и пахал, как Микула Селянинович. Тут было не до переводов.

В один из понедельников он позвал меня в кабинет и спросил:
– Переведёшь книжку Тапхаева за месяц?
Я задумался. Получалось почти по 50 строк в день. Ничего невозможного в этом не было, если бы не служба…
– Приходить на работу будешь только в понедельник с готовыми переводами, – упредил мой вопрос Юрий Поликарпович. – Буду читать. Может быть, и сам что-то переведу. А начальство спросит – я прикрою.

И началась страда! Если учесть, что первой моей дочке к тому времени и года не было, и жили мы в коммуналке на 20-ти метрах, то мои вдохновенные страдания, естественно, удваивались и происходили в ванной комнате, где я запирался вместе с подстрочными переводами.Через неделю я понял, глядя на Кузнецова, что Лопсон Тапхаев звучит на русском языке сообразно своему таланту. И моему тоже.

Но надо знать Юрия Поликарповича! Вот в одном из стихотворений прошла арба. Какая трава осталась под колёсами? Естественно – примятая.
Лицо Кузнецова искажается, как от зубной боли:
– И з м я т а я! – почти кричит он.
– Почему?
Кузнецов делает движение, словно срывает пучок травы и, растирая его в ладони с такой силой, что вот-вот брызнет сок, выдыхает:
– Да потому что экспрессии больше!
Всё на той же арбе – то там, то здесь – появлялся старец: «мелькал в степи, как вечности частица».
Кузнецов правит своим бисерным почерком: «мерцал в степи»…

И если таких правок в стихотворении было несколько, то из перевода неотвратимо наплывал кузнецовский слог. А что уж говорить о самих переводах Юрия Кузнецова. Он не был артистом, не играл в стиль другого поэта. Он всегда оставался Кузнецовым. Неповторимым.

Книга ушла в производство по графику. Юрий Кузнецов успел сделать всего один перевод. Зато какой!

…На концах растопыренных пальцев
Отражённое эхо живёт,
И шершавую бездну пространства
Я читаю на ощупь, как крот.
…Дома нету ни зги, ни просвета,
И на улице тоже темно.
Тьма души – как особая мета,
Ни стереть, ни уйти не дано.
…Это солнце встаёт не с востока
И заходит не в этом краю.
Это солнце горит одиноко –
Я о нём свою песню пою.
В этой песне душа забывает
О печали, идущей вослед.
Как ребёнок душа засыпает
И далёкий ей брезжится свет.
…В тесноте незнакомого мира
Я как дятел стучу по земле.
И со всем, что тревожно и мило,
Расстаюсь и встречаюсь – во мгле.
        (Монолог слепого, в сокращении) 

Слышите слог, который не спутаешь ни с каким другим?
Я бы не приводил для примера это стихотворение, если бы не знал наверняка, что Юрий Кузнецов как истинный мастер гордился своими переводами. Было чем. Но при этом не терял чувство юмора. А так как на титуле стояло: «Перевод с бурятского Владимира Бояринова и Юрия Кузнецова» – целый вечер после выхода книги подначивал в застолье: «Так чьи переводы лучше?»

А застолье состоялось благодаря моему с Кузнецовым пари.
Книга вышла в день зарплаты. Бухгалтерия была готова выписать нам гонорар. Но ещё не пришла справка из Книжной палаты, в которой указывалось, какое по счёту издание на русском языке имеет то или иное стихотворение. А так как «Сияние в Саянах» было новинкой, то и предоставление этой справки было несложным делом для палаты.

Я договорился с бухгалтерами о том, что к вечеру принесу этот желанный документ, а они выдадут гонорар. После чего объявил Юрию Поликарповичу:
– Вечером обмоем наше «Сияние».
– А что, – удивился Кузнецов, – справка пришла?
– Сама сегодня уже не придёт, но я её добуду!
– Слабо! – сказал Кузнецов. И мы ударили по рукам.

Я позвонил в Книжную палату заведующей Конюшовой. Рассказал ей выдуманную на ходу историю о том, что бурятский автор Лопсон Тапхаев сейчас находится в Москве, но завтра улетает в Прагу, а так как у него есть шанс получить в издательстве «Современник» гонорар, то не могли бы вы выдать справку сегодня. Тем более что это первая книга автора на русском языке, и Палате не надо было проводить исследование на тему: сколько раз издавалось каждое стихотворение в книжном варианте. Подобная справка состояла из трёх предложений.

И пусть нас разделяло расстояние от метро «Молодёжное» до метро «Библиотека Ленина», но я увидел, как на другом конце провода заведующая Конюшова широко улыбнулась моей хитрости, а въяве сказала:
– Так пусть сам Лопсон Тапхаев и придёт за справкой.
Но меня уже трудно было остановить.

Дядя моей жены по имени Ахмет имел вполне восточный вид, а при галстуке и в шляпе выглядел убедительно и солидно.

Когда мы с Ахметом вошли в огромный зал Книжной палаты, где за тесными столиками сидело не меньше трёх десятков женщин, работающих над пресловутыми справками, и где, словно классный руководитель, за столиком пошире угадывалась наша заведующая, мы наперебой заговорили с родственником на таком замысловатом языке и так громко, что заведующая Конюшова без проволочки выдала Лопсону-Ахмету желанную справку.

Ахмет поблагодарил Конюшову по-татарски. А я, размахивая руками и как бы объясняя существо происходящего своему спутнику, прочёл очередное стихотворение на казахском языке, выученное ещё в семипалатинской средней школе. Собственно, в этом и заключался секрет нашего толмачества, где бурятским языком даже не пахло.

Справку я принёс сначала Кузнецову – в знак того, что пари выиграно. Потом отдал в бухгалтерию. И мы получили гонорар.

А ещё через полгода Лопсон Тапхаев за книгу «Сияние в Саянах» получил премию Ленинского комсомола. Но и это ещё не всё. Наш поход в Книжную палату обрёл черты легенды, и татарская родня переименовала дядьку Ахмета в Лопсона.

Не дозрел
Кому-то Кузнецов казался слишком мрачным, кому-то – замкнутым. Когда я начал его понимать, стало очевидным – не только в минуты некой отрешённости, но всегда и везде его не покидала неотвязная и неведомая сосредоточенность, принимаемая многими за угрюмость.

То ли на 23 февраля, то ли на 9 мая наша редакция выпустила серьёзную стенгазету. И передовица в ней была серьёзная, и стихотворение Юрия Кузнецова тоже:

Бывает у русского в жизни
Такаяинута, когда
Раздумье его об отчизне
Сияет в душе, как звезда… 

Такой оборот показался мне декларативным и прямолинейным. Стоя в тесном коридорчике, который одновременно служил для нас курилкой, я решил с «выражением» прочесть эти строки в присутствии других сотрудников. Прочесть так, чтобы они увидели: и на старуху бывает проруха. Я вошёл в раж и не заметил, как за моей спиной вырос Кузнецов. Он положил руку на моё плечо и с сожалением произнёс:
– Не дозрел!
Но уже через час мы вместе обедали в столовой. Он не помнил и не держал зла.

Любимая песня Бога
В Литературном институте прошёл вечер памяти Юрия Кузнецова. Там же была попытка презентации книги Кузнецова «Крестный путь», которая по какому-то фантастическому недомыслию издателей вышла под названием «Крестный ход». Ошибку они осознали в тот момент, когда весь тираж был уже отпечатан. Поэтому выступающие несколько раз запинались об этот казус, и когда очередь дошла до выступления редактора, его в зале уже не было. Но вечер получился чинный.

Батима подарила каждому по книжке и диску с записью стихов и песен на стихи Юрия Кузнецова.

Придя домой, я поставил диск на прослушивание. Рядом присел шестилетний внук Артём, и когда очередь дошла до «Колыбельной», отнюдь не набожный пятилетний мальчик вдруг сказал: «Это любимая песня Бога».

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.